Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
20:01 

Очень разное - о Великой Отечественной

Ingris
Светлана Алексиевич "У войны не женское лицо". Сборник из многих и многих воспоминаний - рассказы о Великой Отечественной неименитых женщин, собранные десятилетия спустя белорусской журналисткой. Тех, что воевали - летчиц, моряков, танкистов, снайперов, зенитчиц... Тех, что были на фронте без оружия - медиков, регулировщиц, связисток, шоферов, прачек, поваров... Тех, кто помогал родине в тылу врага - партизанок, подпольщиц... Тех, кто выживал на захваченной врагом земле и тех, кто трудился из последних сил в советском тылу... Эта книга о том, как "тяжка и страшна война даже в своей обыденности", о "человеческой жизни в нечеловеческих условиях", о подвиге скорее в смысле подвижничества, а не одолении врага. Женщины справлялись с любой военной специальностью и, конечно, были незаменимы на "женской работе". Женщины сильнее ощущали перегрузки войны и "мужской" военный быт, ведь устав не учитывал даже физиологию женщин, а мужчины-командиры (молодняк же) часто действовали именно по уставу.
И какое разное представление в тылу было о фронтовиках: если мужчины - то "победители, герои, женихи, у них была война", если женщина (пусть даже с орденами) - "а на нас смотрели совсем другими глазами".
"На фронте мужчины относились к нам изумительно, они оберегали нас, я не встречала в мирной жизни, чтобы они так относились к женщинам. Когда отступали, ляжем отдохнуть – земля голая, они сами в гимнастерках лягут, а нам отдадут свои шинели: „Девчонок… Девчонок надо укрыть…“ Найдут гдето кусочек ваты, бинта: „На, возьми, тебе пригодится…“ Сухарик последний поделят. Кроме добра, кроме тепла, мы ничего другого не видели. И нам было так обидно, когда после войны надо было прятать свои солдатские книжки…"

Конечно, там, на фронте, любовь была другая. Каждый знал, что ты можешь любить сейчас, а через минуту может этого человека не быть. Ведь вот, наверное, когда мы в мирных условиях любим, мы ведь не с таких позиций смотрим. У нашей любви не было сегодня, завтра… Уж если мы любили, значит, любили. Во всяком случае, вот неискренности там не могло быть, потому что очень часто наша любовь кончалась фанерной звездой на могиле.
И вы еще заметьте, что чаще всего мужчины показывались женщине лучшей своей стороной. Они рисковали, жертвовали собой. А мужчины видели не только нашу женственность, а и способность к самопожертвованию. Я почемуто даже думаю, я даже о себе могу это сказать, что, несмотря на все ужасы, там, на войне, многие из нас пережили самые высокие взлеты души. И это тоже естественно, потому что каждый день ставил выбор: жизнь или смерть. Там человек проверялся каждый день. Если он был красивый, то он был красив так, что это все видели, если это был трус и ничтожество – то тоже все это видели. Это трудно было понять тем, кто не был на войне.
Я пришла с фронта, у меня ничего нет: гимнастерка, шинель на мне, и все. Мне пришлось с этого начинать жизнь. У меня опять фронт – ты в шинели одной, шинель, как говорится, постели и шинелью накройся. Ну, и еще разговоры разные… Сорок лет скоро, а у меня все еще щеки горят…
Мужчина возвращался, так это герой. Жених! А если девчонка, то сразу косой взгляд: „Знаем, что вы там делали!..“ И еще подумают всей родней: брать ли ее замуж? Честно признаюсь, мы скрывали, мы не хотели говорить, что мы были на фронте. Мы хотели снова стать обыкновенными девчонками. Невестами…»


Седьмого июня у меня было счастье, была моя свадьба. Часть устроила нам большой праздник. Мужа я знала давно: он был капитан, командовал ротой. Мы с ним поклялись, если останемся жить, то поженимся после войны. Дали нам месяц отпуска... Мы поехали в Кинешму, это Ивановская область, к его родителям. Я ехала героиней, я никогда не думала, что так можно встретить фронтовую девушку. Мы же столько прошли, столько спасли матерям детей, женам мужей. И вдруг... Я узнала оскорбление, я услышала обидные слова. До этого же кроме как: "сестричка родная", "сестричка дорогая", ничего другого не слышала. А я не какая-нибудь была, я была красивенькая. Мне дали новую форму.
Сели вечером пить чай, мать отвела сына на кухню и плачет: "На ком ты женился? На фронтовой... У тебя же две младшие сестры. Кто их теперь замуж возьмет?" И сейчас, когда об этом вспоминаю, плакать хочется. Представляете: привезла я пластиночку, очень любила ее. Там были такие слова: и тебе положено по праву в самых модных туфельках ходить... Это о фронтовой девушке. Я ее поставила, старшая сестра подошла и на моих глазах разбила, мол, у вас нет никаких прав. Они уничтожили все мои фронтовые фотографии...


О послевоенном времени:
Все-таки мы были счастливые. Мы не унывали. Отоварим карточки и звоним друг другу: „Приходи, я сахар получила. Будем чай пить“… Ничего над нами не было, ничего под нами не было, не было этих ковров, ничего… И мы были счастливы. Мы были счастливы, что мы живы остались. Что мы дышим, смеемся, живем… Нас грело чувство любви и сострадания к людям. Както очень нужен был человек человеку, мы очень нуждались друг в друге. Хотя это были трудные, теперь оглянешься, – очень трудные годы.

Девочки взрослели на войне быстрее мальчишек - с каждой разделенной болью, а боли было безграничное море.
"Женщина от жалости взрослеет. Я была девчонкой, меня бы саму еще пожалеть, но столько увидела и пережила уже в первый год войны, что чувствовала себя взрослой женщиной. Когда вот такому мальчишке на твоих глазах отрежут руку или ногу, детское быстро выветрится из головы. "
"Разные чувства борются в моей душе: восхищение и растерянность, удивление и протест, боль и сочувствие. Они заставляют меня еще пристальнее вглядываться в это лицо, вслушиваться в этот голос. И думать о том, каково же им, живущим одновременно в двух временах-в дне вчерашнем и в дне сегодняшнем. Они пережили то, что мы можем только знать. Должны знать! Хотя не всегда, может быть, хотелось бы знать. Но вспомним великого Толстого, который поймал себя на этом чувстве и тут же осудил его: "Только что вы отворили дверь, вид и запах сорока или пятидесяти ампутационных и самых тяжело раненных больных, одних на койках, большей частью на полу, вдруг поражает вас. Не верьте чувству, которое удерживает вас на пороге залы,- это дурное чувство..."
Мы не их, несущих эту тяжелую память, жалеем, а себя. Чтобы по-настоящему пожалеть, надо не отказаться от жестокого знания, а разделить его, взять часть и на свою душу."


Виктор Дубчек "Красный падаван". Трэш, фарс, пародия и фантастика с попаданцами. В роли попаданцев представители "Звездных войн" во главе с Дартом Вейдером, а попадают они, разумеется, к Сталину в 1941-й год и помогают выиграть войну ударными темпами. При всем безумии фабулы, написано грамотно - по части ироничной литературной игры, по части русского языка, по части исторических характеров и поднимаемых проблем. Если вы приемлете такую игру - наслаждайтесь. Игра идет также точками зрения на событие - ситхи, советские люди, фашисты. Идет игра цитатами, идет перекидывание фраз словно мяча - с одними персонажами начало, с другими в другом месте - окончание... Грамотный трэш я люблю :)
Ну и еще то умаслило, помимо прочего, что среди целенаправленно спасенных - Карбышев, и что "Белоруссия - самая русская из русских земель".


"На пороге возвышалась огромная чёрная фигура в блестящей каске, тёмном матовом нагруднике и длинном широком плаще. Руки и ноги пришельца покрывали перчатки и сапоги из плотного каучука, вроде автомобильных покрышек.
Подробнее Коля рассмотреть не успел, потому что опомнившиеся генералы не сговариваясь оттянулись ото входа и как-то сами собою выстроились в тонкую линию между гигантом и товарищем Сталиным.
Гигант медленно повернул голову, и Коля понял, что вместо лица у пришельца маска со жвалами и круглыми глазами, как у огромной вши с агитплаката "Красноармеец! Берегись тифа!". Маска теперь смотрела прямо на Колю.
"Ещё один сварщик, бригадир, наверное" - подумал Половинкин, поспешно вставая в шеренгу с начальством.
"Занятные лампочки на груди" - подумал Берия, вспоминая электрические счётные устройства профессора Лебедева.
"Какой типаж для пьесы про инженера!" - подумал Меркулов, мысленно прикидывая сюжетец.
"Здоровый шкафчик, ну да не таких роняли" - подумал Абакумов, незаметно разминая трицепсы.
"Жаль, нет ледоруба хотя бы" - подумал Судоплатов, да кто ж с ледорубом ходит к Сталину.
- Присаживайтесь, товарищ, - сказал Сталин, указывая на стул."


Да, - подумал Коля, - с энциклопедией над ухом любой дурак за умного сойдёт. А если не совсем дурак, да ещё в этой самой энциклопедии научен ковыряться — так и вовсе. Вот только ум определяется не количеством книг под рукой, и даже не объёмом забитых в башку знаний, а умением на основе этих знаний делать верные выводы.

Когда нет уюта, — ни снаружи, ни внутри, — проще всего завести какую-никакую зверушку.
Девушки со скуки заводят котят и младенчиков, военные — строевые песни и караульных псов.


Убеждённый старый большевик, Сталин твёрдо верил в необходимость и благотворность насилия, прежде всего — над самим собою. А постоянная готовность принудить к работе себя даёт право принуждать к ней других.

Я тебе как красный командир скажу: никакого героизма от своих людей никогда не требовал и, надеюсь, не потребую. ... Героизм — он когда нужен? Когда начальство чего–то не продумало и не предусмотрело. И когда ресурса не хватает. Вот тогда и приходится с голым задом на танки, а в газете потом напишут — «героизм». Без него, конечно, тоже никуда, только мы всё–таки постараемся поменьше.

Учёный, — настоящий учёный, — всегда отвергает мистику — и всегда сам немного мистик. Он запросто игнорирует вбиваемые с детства стереотипы, благоразумие, пошлую житейскую мудрость — если весь этот глинобитный балласт мешает ему докопаться до сути. Привычка к каждодневному вниканию в устройство мира сильно способствует презрению к этому самому устройству, потому что учёный, — настоящий учёный, — видит свою цель не в простом понимании, о нет! — он жаждет управлять, менять мир под себя, под свои представления о том, как мир должен быть устроен. В этом смысле всякий учёный, — настоящий учёный, — есть большевик.
Большевику ненавистно, что одни люди могут жить на слезах, поте и крови других людей — учёный не может вынести, что человек не умеет летать, подобно птице.
Ему говорят: так уж заведено.
Ему говорят: смирись, что было, то всегда будет.
Ему говорят: ты разобьёшься.
А он, чудак, только смеётся, сплёвывает юшку, да сызнова лезет на колокольню, излаживая парусиновые крылья. Нет в чудаке ни вины, что взбаламутил вечное подлое болото, ни тем более смирения перед этой серой тьмой. За то и будет в конце концов его победа, ибо на его стороне великая правда, а великая правда есть великая сила. И не важно, сколько раз ломались твои крылья — не ты, так дети твои всё равно полетят, успей только нарожать. А и не успеешь — невелика беда, потому что пока ты строишь крылья, в любом, самом отчаявшемся, самом бескрылом поколении найдутся дети, крылатые дети, которые пойдут за тобой с горящими глазами, чтобы стать настоящими — настоящими учёными, настоящими большевиками.
Ты, главное, строй.


Ведь это болезнь — этот их большевизм, их вера в какую-то идиотскую всеобщую справедливость, их тяга к звёздам — это заразная болезнь! Её необходимо вырвать с корнем, выжечь до последнего человека, до последнего старика, последнего нерождённого младенца, ибо если останется во всём мире с горчичное зерно большевизма — большевизм вернётся, он непременно возродится, возродится ещё страшнее для нас, сытых богобоязненных людей; и заражённые этой ужасной чумой смогут двигать горы, и не будет для них ничего невозможного.

@темы: Великая Отечественная, военное, возлеисторическое, книги, комедийное, попаданцы

URL
Комментарии
2015-09-09 в 19:17 

Groemlin
Об Алексиевич я уж писал несколько раз. Пишет сильно, но всё ж таки это журналистка. Для неё не проверить сообщаемый факт или приукрасить действительность - не грех (по крайней мере, сама она так считает).

2015-09-09 в 20:56 

Ingris
Groemlin, ну да, это одно из отличий историка от журналиста :)

URL
2015-09-11 в 01:27 

Groemlin
Ingris, несколько лет подряд мне довелось плотно поработать бок о бок с журналистами-репортажниками старой школы. Для них не проверить публикуемый факт было немыслимо; и, ехидно подчеркивали они, еще и чревато претензиями со стороны героев публикации - живых и внимательных.:D

2015-09-11 в 13:25 

Ingris
Groemlin, получается, Алексиевич уже скорее из той школы, где сенсация важнее факта?

URL
2015-09-11 в 13:25 

Ingris
Groemlin, получается, Алексиевич уже скорее из той школы, где сенсация важнее факта?

URL
2015-09-11 в 18:10 

Groemlin
Ingris, получается, да. До меня доходили слухи о судебных процессах 1990-х гг. в Белоруссии; по крайней мере, один из её информантов по книге "Цинковые мальчики" подавал на неё в суд за искажение его слов и напечатание того, что говорилось не для печати; не знаю, чем дело кончилось.

2015-09-11 в 18:26 

Ingris
Groemlin, не знала; учту на будущее :)

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

Слънчево е днес

главная